Ки-но Цураюки пересматривает свою концепцию

Позже Цураюки сам пришел к ёдзё. Об этом свидетельствует его Предисловие к другой антологии - "Синсэн вака" ("Заново отобранное собрание японских песен", 93), которую он также подготовил по указу императора Дайго. Поэтическая практика, дальнейшее развитие поэзии показало, что на путях все большего совершенствования и усложнения поэтической техники и риторики многие поэты лишь состязались между собой в мастерстве, от которого, как уже отмечалось, часто страдало содержание. Цураюки внимательно следил за поэзией, которая развивалась, во-первых, в направлении дальнейшего "изощрения" в области выразительных средств, усложнения формы, что вело практически к соревнованию поэтов в простой версификации. А вторым направлением был постепенный, часто стихийный отказ части поэтов от эстетики формы и обращение их к былой "простоте" и "непосредственности" (хотя и на более высоком уровне, чем прежде). Соответственно развивалась, претерпевая определенную трансформацию, и теория поэзии Цураюки, в первую очередь, его концепция соответствия "души" песни и ее "облика", формы и содержания.

Он писал в своем Предисловии к новой антологии: "Старые песни... Их душа - глубока, а слова - просты... Новые песни... Их слова плод изощренного ума, тогда как душа их - неглубока...». Так оценивал он влияние "эстетики формы" на содержание поэзии в ходе дальнейшего развития этой эстетики.

К этим мыслям привело тщательное изучение им поэтической практики и ее развития после появления "Кокинвакасю". Свои наблюдения и учел он при отборе поэтического материала для новой антологии. И что особенно важно в данном случае, что "старыми" он считал не только песни "Манъёсю", но и значительную часть песен "Кокинвакасю", в особенности песни "Шести бессмертных". Он за это время пересмотрел свое к ним отношение.

Да и время "Манъёсю" ушло уже слишком далеко вместе со своим эстетическим идеалом макото, которого теоретически придерживался в своем предшествующем Предисловии Цураюки. Ведь макото исходило из жизненной правды, тогда как эстетика аварэ знаменовала уже правду художественную и предполагала определенную условность. Например, поэтымужчины часто слагали песни от лица женщины и наоборот. К тому же образы практически "закрепились" за определенными темами и мотивами. Поэтому, по словам американских исследователей Р. Броуэра и Э. Майнера, достаточно было, например, упомянуть о вечере от лица женщины, и сцена уже складывалась в воображении: мы не только видим ее сидящей за ширмою на фоне сгущающихся сумерек, но и предполагаем, что возлюбленный, которого она ожидает, не придет.